Пока не грянул гром

Летняя гроза только кажется внезапной. Задолго до первого раската воздух становится густым и неподвижным, ласточки начинают летать над самой травой, листья тополей разворачиваются серебристой изнанкой вверх, а над дальним лесом медленно поднимается тёмная гряда, на которую никто не смотрит, потому что у всех свои дела. Потом ударяет так, что вздрагивают стёкла, и кажется, будто небо взорвалось без всякой причины, хотя готовилось оно к этому с самого утра.

С человеческими чувствами происходит то же самое. Женщина три недели молча собирает по квартире разбросанные носки, молча перевешивает на крючок брошенные ключи, на вопрос, отчего она такая тихая, отвечает «да всё нормально», а потом однажды вечером, увидев в раковине чашку с присохшим чаем, кричит так, что сама пугается своего голоса. Муж стоит в дверях кухни с лицом человека, на которого напали из-за кружки, и в каком-то смысле он прав: из-за кружки так не кричат. Кричат из-за трёх недель, о которых он ничего не знал, потому что ему о них ни разу не сказали.

Этот текст о том, как научиться замечать собственную погоду, пока она только собирается, как отличать одно чувство от другого, когда внутри всё сливается в глухое «плохо», и как рассказать о нём близкому так, чтобы он услышал прогноз, а не гром. Отдельно поговорим о трёх самых частых грозах в близких отношениях: о злости, когда задеты границы, об обиде на несбывшиеся ожидания и о разочаровании, которое остаётся, когда рушится картина, в которую долго верилось.

Почему чувство приходит раньше слов

Эмоция рождается в теле быстрее, чем человек успевает о ней подумать. Сначала что-то сжимается в груди, теплеет лицо, твердеет челюсть, тяжелеет под ложечкой или, наоборот, всё внутри становится лёгким и пустым, как перед падением, и только потом, иногда через минуту, а иногда через несколько дней, находится слово, которым это состояние можно назвать. У многих людей оно так и не находится. Они говорят «мне плохо», «меня всё бесит», «нормально» или «никак», и за каждым из этих коротких ответов может стоять что угодно: стыд, тревога, ревность, усталость, обида, страх оказаться ненужным.

Способность различать оттенки своих чувств психологи называют эмоциональной гранулярностью. Звучит как забава для любителей самокопания, но зачем она нужна обычному человеку, хорошо видно по исследованиям. Люди, которые умеют сказать себе не просто «плохо», а «мне досадно, что меня перебили, и немного стыдно, что я промолчал», справляются с напряжением заметно лучше. В исследованиях Тодда Кашдана и его коллег такие люди реже напивались в тяжёлые дни, а в работах о гневе тот, кто точнее различал свои негативные чувства, реже отвечал агрессией на обиду. Объяснение у этого простое: когда чувство названо точно, из названия почти сразу следует, что с ним делать. С тревогой поступают одним образом, с обидой другим, с усталостью третьим, а безымянное «плохо» можно только поскорее заглушить, и для этого у человечества припасено немало средств, полезных лишь в первые полчаса.

Есть и более прямое свидетельство того, что слово успокаивает. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе группа Мэтью Либермана показывала людям, лежащим в томографе, фотографии сердитых и испуганных лиц и просила то подобрать к лицу слово, обозначающее эмоцию, то просто найти похожее лицо. Когда человек называл чувство словом, миндалевидное тело, которое отвечает за быструю реакцию на угрозу, затихало, а активнее работала область лобной коры, придерживающая эту реакцию. В другом опыте той же лаборатории люди, боявшиеся пауков, оказывались рядом с живым тарантулом и вслух описывали, что чувствуют, и через неделю их тело встречало паука спокойнее, чем у тех, кто в той же ситуации отвлекался или уговаривал себя, что паук не опасен. Назвать чувство значит немного его приручить, и это действует даже тогда, когда больше ничего человек сделать не успел.

Примерно у каждого десятого способность распознавать и описывать свои чувства снижена настолько, что для этого существует отдельный термин, алекситимия. Такой человек может искренне не понимать, злится он или устал, и узнаёт о своих переживаниях по головной боли, бессоннице или по тому, что вдруг накричал на ребёнка. Но и у тех, кому этот термин не нужен, словарь чувств часто беднее, чем мог бы быть, просто потому, что в детстве о чувствах в доме не говорили, и вместо «ты расстроился» звучало «не реви» или «нашёл из-за чего переживать». Хорошая новость в том, что различение чувств ведёт себя как навык, а не как врождённое свойство, и растёт от упражнения в любом возрасте.

Как прочитать собственное небо

Человек, выросший в деревне, редко смотрит на одну тучу. Он замечает сразу и ветер, и птиц, и цвет горизонта, и то, как пахнет пыль на дороге, и из этих примет складывает прогноз. С чувствами удобнее всего читать четыре приметы: что произошло, что я об этом подумал, что почувствовал и что мне захотелось сделать.

Первая примета, событие, кажется самой простой, но именно в ней ошибаются чаще всего. Описывать событие стоит так, как его записала бы видеокамера, без оценок и толкований: не «он меня проигнорировал», а «он прочитал сообщение в два часа дня и ответил в девять вечера». Камера не умеет видеть равнодушие, неуважение или пренебрежение, она видит только время, слова и поступки, и в этом её большое преимущество перед нами.

Вторая примета, мысль. В когнитивно-поведенческой терапии давно спорят, что идёт раньше, эмоция или мысль, и для практики полезнее считать, что между событием и чувством почти всегда успевает проскочить короткая, часто незаметная мысль. Звучит она не как рассуждение, а как вспышка: «ему на меня наплевать», «опять я виновата», «меня держат за дурака». Чувство отвечает не на само событие, а на эту вспышку, поэтому одно и то же опоздание на сорок минут у одного человека вызывает тревогу, потому что вдруг что-то случилось, у другого обиду, потому что «я для него неважна», а у третьего облегчение, потому что он и сам ещё не собрался. Поймать мысль значит понять, на что именно отозвалась душа, и проверить, справедлива ли эта мысль к фактам с видеокамеры.

Третья примета, само чувство, и здесь очень помогает одно правило: чувство называется одним-двумя словами. «Я чувствую, что ты меня не уважаешь» на самом деле мысль, переодетая в чувство, и узнать её легко по слову «что» после глагола. Чувство звучит иначе: обида, злость, досада, стыд, тревога, грусть, ревность, бессилие, растерянность, разочарование. К слову полезно прибавить силу по шкале от нуля до десяти, потому что досада на тройку и ярость на девятку требуют совсем разного обращения, хотя и приходятся друг другу родственницами.

Четвёртая примета, желание действовать. У каждого чувства есть своё побуждение: злость толкает нападать или отстаивать, страх бежать или замирать, стыд прятаться, обида отдаляться и замолкать, грусть искать утешения или уединения. Выполнять побуждение не обязательно, но его стоит заметить, потому что именно оно потом становится поступком, и если не поймать его на подлёте, оно сработает само, без вашего участия.

Гром и то, что за ним

Есть ещё одна тонкость, без которой разговор о чувствах остаётся неполным: самое громкое чувство в нас далеко не всегда самое главное. Злость, раздражение, колкость часто работают как гром, который слышат все вокруг, тогда как холодный фронт, принёсший грозу, состоит из совсем других, тихих и уязвимых чувств: обиды, страха, стыда, ощущения собственной ненужности. В эмоционально-фокусированной терапии их так и различают. Первичные чувства возникают в ответ на событие первыми, а вторичные вырастают поверх них, как защита, которая прикрывает то, что показывать страшно.

Мужчина приходит домой и раздражённо выговаривает жене, что она опять весь вечер просидела в телефоне. Если спросить его в эту минуту, что он чувствует, он искренне ответит, что злится. Но если остановиться и заглянуть глубже, под злостью окажется одиночество, а под одиночеством страх, что он стал ей неинтересен, и вот этот страх произнести вслух несравнимо труднее, чем упрёк про телефон. Беда в том, что близкий человек всегда отвечает на то чувство, которое ему показали. На упрёк отвечают обороной, на злость ответной злостью, и только на «мне тебя не хватает» можно ответить тем, чего на самом деле хотелось с самого начала, то есть теплом.

Злость при этом остаётся настоящей и нередко справедливой, стыдиться её незачем. Просто после первой вспышки полезно спросить себя, что под ней лежит, чего я боюсь лишиться и чего мне не хватает. Иногда ответ находится сразу, иногда только через день, и почти всегда именно о нём и стоит говорить.

Когда задеты границы: о злости

Слово «границы» в последние годы истрепалось почти до бессмыслицы, поэтому скажем по-простому. Граница проходит там, где заканчивается приемлемое для вас, когда дело касается вашего времени, тела, вещей, денег, слов в ваш адрес и решений о вашей жизни. Когда кто-то эту линию переходит, первой обычно откликается злость. В этом смысле она похожа на деревенского сторожа, который не обязан быть вежливым: его работа поднять шум, когда со двора уводят что-то важное. Без него человек не замечает, что им пользуются, и узнаёт об этом слишком поздно.

Но и сторож может ошибиться, поэтому первым делом стоит проверить две вещи. Во-первых, знал ли другой, что граница проходит именно здесь. Удивительно часто она существует только в голове того, кто обиделся: свекровь, которая приходит без звонка, может искренне считать это заботой, если ей ни разу не сказали, что так неудобно, а коллега, пишущий в выходной, может понятия не иметь, что по выходным вы стараетесь не брать телефон в руки. Во-вторых, соответствует ли сила злости событию. В диалектической поведенческой терапии этот шаг называют проверкой фактов. Если злость на девятку, а по записи с камеры произошло событие на тройку, значит, к нынешнему эпизоду присоединились прежние, и громыхает уже не он, а всё, что накопилось до него.

Здесь мы подходим к тому, что, пожалуй, важнее всего в этой части. Многие люди, особенно мягкие, совестливые и не выносящие скандалов, выбирают терпеть. Им кажется, что промолчать значит сохранить мир, и каждый отдельный раз так оно и есть: проще не заметить, не начинать, не портить вечер. Но проглоченная злость никуда не девается. Она оседает, как влага в душном воздухе перед грозой, и каждое следующее маленькое нарушение прибавляет к ней ещё немного, пока однажды не хватит одной немытой чашки. Выходит горький парадокс: человек, который годами терпел ради мира, однажды разрушает этот мир сильнее любого скандалиста, а близкие запоминают не годы терпения, о которых не знали, а один вечер крика, и начинают считать его вспыльчивым. Почему так выходит? Потому что привычка терпеть, повторённая сотни раз, исподволь превращает тихого человека в того самого крикуна, которым он больше всего боялся оказаться.

Выход в том, чтобы говорить, пока злость ещё на тройку, пока голова работает ясно и событие можно назвать спокойно, без перечня всех прошлых обид. Кричать раньше или терпеть дольше здесь одинаково бесполезно. Сказать о мелочи кажется мелочностью, и именно страх показаться мелочным заставляет людей молчать до тех пор, пока мелочей не наберётся целая туча. Но о маленьком говорить куда легче, чем о большом, и другому куда легче это маленькое услышать.

Проглоченная злость не исчезает. Она дожидается повода, и повод всегда оказывается меньше, чем она сама.

Когда не сбылось ожидаемое: об обиде

Обида почти всегда рождается из ожидания. Человек ждал, что его поздравят первым, что заметят новую стрижку, что спросят, чем кончился тяжёлый разговор с начальником, что в трудный день помогут без просьбы, а этого не случилось, и внутри поднимается горькое и немного детское чувство, в котором перемешаны грусть, злость и ощущение собственной неважности.

Отчего одна несбывшаяся мелочь забывается к ужину, а другая болит неделями? Сила разочарования, если присмотреться, зависит от двух вещей: насколько ожидание разошлось с тем, что произошло, и насколько оно было для вас важно. Их удобно представлять как два множителя. Если не сбылось что-то малозначащее, обида проходит к вечеру, даже когда ожидание обмануто целиком. Если же не сбылось то, от чего зависело ваше ощущение любви и нужности, даже небольшое расхождение отзывается так, словно рухнуло всё. Из этой простой арифметики следует неожиданно практичный вывод. Иногда изменить жизнь нельзя, а вот важность одного конкретного ожидания уменьшить вполне можно, спросив себя, действительно ли от букета к годовщине зависит, любят меня или нет.

Самые коварные ожидания те, что ни разу не произносились вслух. В близких отношениях очень распространена тихая уверенность, что любящий человек должен догадаться сам: если бы он по-настоящему любил, то понял бы без слов. Звучит красиво, но на деле это экзамен, о котором экзаменуемого не предупредили. Он проваливает его снова и снова, даже не зная, что сдавал, а экзаменатор копит обиды и всё глубже убеждается в собственной ненужности. Чужих мыслей не читает никто, даже человек, проживший рядом двадцать лет, и чем ближе люди, тем увереннее они ошибаются, принимая давнюю привычку друг к другу за понимание.

Есть и ещё более незаметная ловушка, которую знает почти каждый. Человек заранее репетирует разговор: в душе, по дороге на работу, перед сном. В этом воображаемом диалоге он говорит, близкий отвечает что-нибудь обидное, он парирует, тот отвечает ещё обиднее, и к концу репетиции человек уже по-настоящему задет, хотя на самом деле ничего не произошло. На настоящий разговор он приходит обиженным на слова, которых ему никто не говорил, или не приходит вовсе, потому что «и так понятно, что он скажет». Это одно из самых изнурительных искажений мышления: вместо живого человека спорить с его тенью, нарисованной своей же рукой и всегда в самых мрачных красках.

Лекарство от невысказанных ожиданий одно, и оно почти обидно своей простотой: превращать ожидание в просьбу. Вместо «он должен был догадаться, что мне тяжело» сказать «помоги мне, пожалуйста, в субботу с уборкой, одной мне не справиться». Многим кажется, что помощь, о которой попросили, стоит меньше, чем предложенная самим, и что выпрошенное внимание не считается. Чувство понятное, но в нём кроется ошибка: близкий, который откликнулся на просьбу, тоже проявил любовь, просто без угадывания. А просьба, в отличие от ожидания, оставляет другому шанс справиться.

Когда рушится картина: о разочаровании

Обида проходит, когда просьбу услышали. С разочарованием сложнее, потому что вместе с ожиданием рушится целая картина, которую человек годами носил в себе, бережно, как носят в нагрудном кармане старую фотографию: каким окажется брак, каким вырастет ребёнок, каким человеком был друг, которому доверялось самое сокровенное, каким станет отец, если подождать ещё немного. Такое разочарование по своей природе ближе к горю, чем к злости. Умирает не человек, а образ, но горевать по нему приходится по тем же законам, через неверие, гнев, торг и долгую тихую грусть.

Тяжелее всего то, что разочарование нередко подпитывается надеждой. Человек годами ждёт, что мать однажды попросит прощения за детство, что муж бросит пить, что давняя подруга вспомнит и позвонит, и каждый раз, когда этого снова не случается, разочарование переживается заново, такое же свежее, как в первый день. Пока надежду кормят вниманием, сожалением и мысленными разговорами, страдание продолжается, потому что каждое утро начинается с ожидания, а каждый вечер кончается его крахом. Иногда самое честное и милосердное, что можно для себя сделать, это перестать кормить надежду, которая не сбывается, и отличить её от плана. План опирается на то, что уже происходит и что вы можете сделать сами. Надежда опирается на то, что однажды изменится другой человек, а на это повлиять нельзя.

Отказываться от близкого и переставать его любить при этом вовсе не обязательно. Разочарование можно прожить и остаться рядом, разглядев живого человека на месте того, кто жил в вашей картине. В диалектической поведенческой терапии для этого есть навык, который называется радикальным принятием: признать реальность целиком, не одобряя её и не сдаваясь ей, просто перестав воевать с тем, что уже случилось. Лишь после этого становится видно, что из случившегося ещё можно изменить, о чём стоит попросить и где пора решать, какое место этот человек займёт в вашей жизни дальше.

Разочарование прощается с картиной. Человек, который на ней был, при этом может остаться.

Между вспышкой и словом

Когда чувство уже поднялось высоко, прежде всего стоит решить, когда говорить, и только потом думать, что именно сказать. Сильная злость, как и сильный страх, буквально приглушает часть мыслительных способностей: кровь приливает к мышцам, сердце колотится, внимание сужается до угрозы, и лобная кора, отвечающая за взвешенные решения и за умение услышать другого, работает заметно хуже. Американский исследователь семейных пар Джон Готтман назвал это состояние затоплением и заметил, что, когда пульс во время ссоры поднимается выше ста ударов в минуту, разговор по существу становится почти невозможен: человек слышит в словах партнёра одно нападение и способен только защищаться или атаковать в ответ.

Поэтому иногда самое разумное, что можно сделать посреди ссоры, это остановиться, но остановиться правильно, сказав что-нибудь вроде: «Я сейчас слишком злюсь, чтобы нормально говорить. Давай вернёмся к этому через час, я не ухожу от разговора». Готтман советовал брать на такую паузу не меньше двадцати минут, потому что примерно столько нужно телу, чтобы успокоиться, и проводить её не за прокручиванием обид, а за тем, что действительно утихомиривает: за прогулкой, душем, домашними делами, медленным дыханием. Главное в этой паузе её окончание. Перерыв, после которого к разговору не возвращаются, превращается в молчаливое наказание, а молчание в ответ на чужие чувства ранит близких едва ли не сильнее, чем крик.

Вообще у человека, которого захлестнула обида или злость, три дороги, и у каждой своя цена. Можно выплеснуть всё сразу. Это даёт минутное облегчение, но чаще всего заканчивается ответной обороной и чувством вины, а у близкого остаётся рана, которую потом лечат дольше, чем длился сам разговор. Можно промолчать, и это сохранит вечер, но, как мы уже видели, чувство не исчезнет, а начнёт копиться. И можно сказать о нём спокойно и прямо. Эта дорога самая трудная, потому что требует смелости показать свою уязвимость, а результата никто не гарантирует: близкий может не понять, обидеться в ответ или отказать. Но только на ней у отношений появляется возможность что-то изменить, а у вас возможность быть услышанным, а не просто перетерпленным.

Как сказать близкому

Готтман годами наблюдал за парами в своей лаборатории и обнаружил, что исход трудного разговора с высокой точностью предсказывается по первым трём минутам. Разговор, начатый с нападения, почти всегда нападением и заканчивался, даже если потом обе стороны старались смягчиться. Начало решает многое, и о нём стоит подумать заранее.

Лучше всего работает разговор, сложенный из четырёх частей. Этот порядок в разных вариантах предлагают и ненасильственное общение Маршалла Розенберга, и навыки межличностной эффективности из диалектической поведенческой терапии, и он удивительно прост.

Сначала описать, что произошло, тем самым языком видеокамеры: «Вчера ты пришёл на сорок минут позже, чем мы договаривались, и не написал». Не «ты опять наплевал на меня» и не «ты вечно опаздываешь», а только то, с чем другой не сможет спорить, потому что это просто случилось.

Потом назвать своё чувство, говоря о себе, а не о другом: «Я сначала волновалась, потом начала злиться, а под злостью была обида». Фраза, начатая с «я», рассказывает о вашем внутреннем мире, и спорить с ней трудно, ведь никто, кроме вас, не знает, что вы чувствовали. Фраза, начатая с «ты», почти всегда звучит как обвинение, даже если внутри неё спрятано чувство, и вызывает защиту.

Затем объяснить, почему это важно: «Для меня этот вечер много значил, я ждала его всю неделю». Здесь человек видит уже не просто ваше недовольство, а то, что за ним стоит, и ему легче понять, почему пустяк, по его меркам, оказался для вас совсем не пустяком.

И в конце попросить о чём-то конкретном и выполнимом: «Мне бы хотелось, чтобы, если ты задерживаешься, ты писал мне хотя бы пару слов». Просьба должна касаться поступка, а не характера, потому что «будь внимательнее» выполнить невозможно, а «напиши, если задерживаешься» вполне. И это должна быть именно просьба, то есть другой вправе её обсудить, предложить что-то своё или даже отказаться, и тогда разговор пойдёт дальше, уже о том, как быть с этим отказом.

Отдельно о словах, которые почти наверняка превращают просьбу в ссору: «всегда» и «никогда». «Ты всегда меня перебиваешь», «ты никогда не помогаешь» звучат как приговор характеру, а не как жалоба на поступок, и человек тут же бросается искать исключения, вспоминает, когда всё-таки помог, и разговор уходит в спор о статистике, где вашему чувству уже нет места. Готтман разделял жалобу и критику ровно по этому признаку. Жалоба касается конкретного поступка, критика касается личности, и если жалобы в отношениях нормальны и даже полезны, то критика, особенно повторяющаяся, медленно разъедает доверие.

Не меньше значит и выбор минуты. Говорить о важном на пороге, когда человек только вошёл с работы, при детях или гостях, на бегу, голодным или смертельно уставшим, значит заранее уменьшить шансы быть услышанным. Гораздо лучше спросить: «Мне хочется поговорить о том, что меня задело. Тебе сейчас удобно, или лучше вечером?» Один этот вопрос снимает половину напряжения, потому что предупреждает близкого и даёт ему возможность подготовиться, а не обороняться.

И наконец, будьте готовы к тому, что вас поймут не сразу. Первым ответом на разговор о чувствах часто бывает защита: оправдания, встречные упрёки, «а сама-то». Провалом это ещё не является, просто человек испугался, что его обвиняют. Помогает спокойное возвращение к сути, без повышения голоса, иногда почти теми же словами: «Я понимаю, что у тебя был тяжёлый день. Я тебя не обвиняю, я говорю о том, что мне было обидно, и прошу писать, если задерживаешься». Цель такого разговора не в том, чтобы победить или добиться признания вины. Она в том, чтобы быть понятым и вместе договориться о чём-то, от чего обоим станет легче.

Когда говорят вам

Говорить о чувствах это только половина дела, вторая половина в том, чтобы уметь их выслушать, потому что разговор, где один научился говорить, а другой так и не научился слышать, всё равно кончится ссорой. Когда близкий приходит к вам со своей обидой, самое естественное желание сразу защищаться: объяснить, что вы не хотели, что были причины, что вас неправильно поняли. Попробуйте на минуту отложить свою правоту и сначала просто пересказать услышанное: «Ты хочешь сказать, что тебе было обидно, потому что ты ждала, а я даже не написал?» Такой пересказ не означает согласия со всем сказанным и не означает признания вины. Он означает, что вас услышали, и близкий это чувствует, а услышанный человек успокаивается быстрее любого переубеждённого. Ваши объяснения и ваша версия событий тоже понадобятся, просто чуть позже, когда о них можно будет говорить без обороны.

Если небо не проясняется

Всё сказанное хорошо работает в отношениях, где в целом живут тепло и уважение, а обиды обычные, человеческие, без регулярного разрушения. Бывают ситуации, в которых этих навыков не хватит, и о них стоит сказать прямо.

Если в отношениях есть физическое насилие, угрозы, постоянное унижение или контроль, речь идёт уже не о трудностях общения, а о безопасности, и начинать нужно с неё: с того, где можно укрыться, кому позвонить и к кому обратиться. Самая правильно построенная фраза от удара не защищает.

Если злость поднимается слишком быстро и слишком высоко, так что вы сами себя пугаете, если после вспышек остаётся тяжёлый стыд, если раздражение стало постоянным фоном и выводит из себя почти всё, это может оказаться не чертой характера, а проявлением депрессии, тревожного расстройства, хронического недосыпа или других состояний, которые хорошо поддаются лечению. Раздражительность встречается примерно у половины взрослых с депрессией, и многие годами считают себя просто вспыльчивыми людьми, не подозревая, что дело в болезни.

Если после ссор появляются мысли причинить себе вред или о том, что жить незачем, к врачу стоит обратиться не откладывая, а в остром состоянии звонить на телефон доверия или вызывать скорую.

И если пара годами ходит по одному и тому же кругу, где каждый разговор заканчивается одной и той же ссорой, а оба уже устали, хорошим решением бывает семейная терапия. Нередко хватает нескольких встреч, чтобы со стороны стало видно, на каком именно повороте разговор каждый раз уходит не туда.

Вместо прогноза

Гроз в жизни не отменить, да и не нужно: без злости не замечаешь, что тебя обижают, без обиды не узнаёшь, что тебе на самом деле дорого, а без разочарования так и живёшь внутри картины, которая давно перестала совпадать с жизнью. Но гроза, о которой предупредили заранее, переносится совсем иначе, чем гроза, налетевшая с ясного, как всем казалось, неба. Когда вы говорите близкому «мне сейчас тяжело, и вот почему», вы даёте ему время закрыть окна, подойти ближе и встретить непогоду вместе с вами, а не по разные стороны захлопнутой двери.

На ближайшей неделе попробуйте один раз сказать близкому о маленькой досаде, пока она ещё на тройку, теми четырьмя шагами, о которых шла речь. Если вслух не выйдет, запишите на бумаге, как бы вы это сказали, и пока на этом остановитесь. Найденные однажды слова в следующий раз приходят быстрее.